soullaway (soullaway) wrote,
soullaway
soullaway

Categories:

Зека

Мне было плохо. О, нет. Никаких подростковых соплей и ночных поллюций. Мне было плохо по-настоящему. Рвота выворачивала меня наизнанку. Она жадно сжимала моё горло и душила откуда-то изнутри. Я сидел на корточках за сараем и блевал. Меня не тошнило. Это называется именно блевать. Пятно рвоты растеклось по снегу и напоминало какой-то материк. То ли Африку, то ли Австралию. Сплюнув тягучие слюни и желчь я, пошатываясь, побрёл обратно в сарай.

Дочь вчера долго не могла уснуть. Она беспокойно ворочалась, пробовала пить воду из своей бутылочки. Потом снова ворочалась. Наконец ей это надоело, и она перелезла через жену ко мне под бок. Растолкала нас локтями, снова поворочалась. Затем резко уселась и посмотрела в шторы. Раздвинула их своими маленькими проворными руками. В щель заглянула тёмная бессонная ночь. Я успел рассмотреть несколько звёзд. Они были совсем непохожи на кремлевские. Дочь же их не заметила. Лишь громко сказала – «Не!». Стянула с меня одеяло и потащила его через жену к себе. Неожиданно быстро улеглась и заснула. Я же проглатывал тягучие слюни и чувствовал, как тошнота подступает откуда-то изнутри кишок. Словно оттуда рвалось наружу небо.

Боясь, лишний раз пошевелиться я размышлял, чем мог отравиться. На работе я ел торт. Потом дочь дала мне конфету. Её я тоже съел. Ещё покупал себе какую-то плюшку с ветчиной и сыром пока ждали сына с тренировки. Вряд ли всем этим можно было отравиться. На ужин были котлеты из бобра и макароны. Не пробовали бобра? Я вот не попробовал. Вместо ужина я застелил постель и укутался в одеяло. Потом почувствовал звериный озноб и тошноту. Примерно так же мне было нехорошо лет 20 назад. Да, мне было плохо, меня так же выворачивало, и это была зима 98 года. Январь. Мы собрались в сарае у Сашки Кумы на концерт. Первый концерт в моей жизни и первый раз, когда я напился.

На стене сарая красовался синий значок анархии. Рядом была выведена не меньших размеров свастика. Чья-то уверенная рука густо намазала кирпичную кладку эмалью. Внутри собралось человек двадцать публики. По кругу ходила бутылка с простой студёной колодезной водой и рюмка с самогонкой. Я опрокинул в себя жидкость. Запил водой. Рот облепил терпкий привкус, который нельзя ничем перебить. Из закуски, кажется, были огурцы в мутной трёхлитровой банке. Мне закусывать было некогда. Друзья начали играть. Я внимательно слушал рёв перегруженной гитары и ритм барабанов. Барабаны были старые. Где-то подвязанные веревочками, где-то подклеенные изолентой. Незаметно снова выпил. Разобрал знакомые слова чужих песен. Заметил, как все вокруг не сговариваясь достали сигареты и начали дымить. Курили почему-то сигареты без фильтра.

Я смотрел на деревенских пацанов и думал, что именно так и выглядели когда-то махновцы. Такие же неизящные грубые лица. Лица, словно высеченные из неведомой горной породы. Хотя гор поблизости не было. Такие же сильные мозолистые руки с грязными ногтями как у шахтёров. Хотя шахт поблизости тоже не было. И такие же увесистые разговоры.

Естественно мы говорили о чём-то важном. Ну что там бывает важным в четырнадцать тире семнадцать лет? Об этом и говорили. А потом я напился и провалился в какой-то липкий шатающийся мир. Где-то в этом промежутке я и познакомился с Колей, которого все называли Зека.

- А ну иди сюда. Я кому сказал!

- Руки убрал! – Я с силой вцепился в спортивную кофту пьяного мужика, наваливающегося на меня всей своей тушей. Кофта была расстёгнута почти до живота. Хотя вряд ли это был живот. Скорее пузо или брюхо. На мясистой шее болталась толстая золотая цепь с крестом. Ниже правого соска я заметил рваный шрам. Мужик выскочил из кустов, словно охотник и набросился на меня как на дичь. Сопротивляться было бесполезно. Я понимал, что из его железных рук мне вырваться не удастся. Он наваливался всё сильнее и увереннее, словно чувствуя, как меня оставляют силы.

- Э, Юра! Хорош тебе говорю. -  Из тех же кустов вывалился Зека. Мой спаситель. Худой, шатающийся с вечно бледным и изможденным лицом. – Свой это. Пусти, тебе говорю. – Вдруг резко повысил он голос. Мужик неожиданно меня отпустил. – Давай, давай, Юра. Иди. – Юра вразвалку шумно скрылся в кустах. Зека улыбаясь, протянул мне руку для приветствия. Затем обнял. – Ты не обижайся, Юрец перебрал. Вторые сутки пьёт. А так он нормальный. Мы вот квасим там. – Зека неопределённо махнул рукой в сторону кустов. – Юра притащил банку самогонки. Три литра! И я как из колодца черпаю оттуда. Ладно. Пойду я. – Зека тоже исчез в зарослях. В отличие от Юры он это сделал как-то бесшумно. Я же, стряхнув оцепенение, пошёл куда-то дальше. Кажется, в парк к пацанам.

В сарай к Куме я приходил осторожно. Порядок там был как после обыска. По углам валялись книги и какие-то пыльные мешки. Лежали груды железок от мотоцикла. Тут же примостилась гитара без струн, но в паутине. Диван был завален кассетами и прозрачными пластиковыми коробками от них. Ну и собирались там какие-то совсем уж небезопасные люди. Потому я соблюдал осторожность и с тревогой поглядывал на Куму. С виду свой. Длинные волосы, рваные джинсы, заношенная куртка с булавками и нашивками. Но не свой. Убери одежду и на выходе то ли уголовник, то ли урка. Все знали, что Кума любит, и главное умеет драться. На деревенских дискотеках даже матёрые хулиганы его обходили стороной. Природа насыпала в его глаза что-то такое, чего сторонились местные мужики. Сторонились Куму и собаки. На меня раскатисто лаяли, а его как-то испуганно игнорировали.

Глядя на него мне представлялось выглаженное галифе, хромовые начищенные до генеральского блеска сапоги и нагайка. Пожалуй, ещё мне представлялся наган. И, наверное, вороной конь. Вместо коня у Кумы был мотоцикл. Огромный почему-то зелёный Урал без люльки. Он любил нацепить старую немецкую каску и кататься по посёлку. Одень её кто-нибудь другой, несомненно, получил бы замечание. Всё-таки были живы ещё ветераны в ту пору. Но Сашку Куму никто не смел трогать.

Друзья у Кумы были такие же. С виду свои, но это только с виду. Меня они не прогоняли, но и не звали, например, на дни рождения. Относились как старшие братья. Ведь братьев не выбирают? Так и они меня не выбирали. Я приходил сам без приглашения и сам уходил. Иногда мы пили, иногда просто сидели и грызли семечки.

- Пончик, давай расскажи, как был оператором. – Все засмеялись. Смешки были какие-то ржавые. 

- А чего там рассказывать?

- Да хорош тебе, давай. Вон в Орле-то и не знают о местных талантах. – Орёл упоминали из-за меня. В поселке-то я был в гостях. Учился в городе, а сюда заезжал лишь на каникулы или выходные.

- Ну, короче взяли португальского. Был я, Зека и Ильшат. Позвонили Маринке. Знаешь Маринку?   

- Знаю. – Я кинул головой. Маринку я действительно видел как-то на дискотеке. Высокая, рыхлая и нескладная девица с пухлыми губами. Ещё я запомнил её маникюр. Ногти она красила исключительно красным лаком. Верный признак дурного вкуса в городе и неотразимого шарма в деревне. Португальским же называли дешёвый портвейн. 

- Ну, вот она была и Оксанка. Выпили. А потом я снял кино. – Все присутствующие снова зашелестели своим ржавым смехом. Кино, которое снял Пончик, было порнографическим. Хотя это с какой стороны посмотреть. Можно было бы отнести фильм и в категорию документальных. Скромный досуг в посёлке городского типа.

Естественно о ленте быстро узнал весь посёлок. Репутация рыхлой Марины и дряблой Оксанки была испорчена. Разразился скандал. Дело дошло даже до милиции. В итоге всё кончилось тем, что девицы сменили место жительства. Остальные актёры и съёмочная группа сидели передо мной в сарае. А, ну и ещё родители Пончика продали на всякий случай камеру. Самое странное, что фильм я так и не увидел.

Ильшат чем-то напоминал старый глиняный кувшин. Такой же потёртый и словно треснувший изнутри. В отличие от нас он ходил в спортивном трико и туфлях. Среди всех без исключения пацанов это считалось зазорным. Ильшат думал иначе. Он был старше не только меня, но и Кумы с Пончиком. Судя по расплывшимся татуировкам, бывал в тюрьме. Но к моему удивлению спокойно относился к сережкам в ушах.

- Вы ж живёте всё отрицая. Это нормально. Главное с ментами не водиться. А так правильно всё. Ровные ребята. – Он затягивался душистой папиросой и выпускал колечки дыма куда-то в потолок. Напоминая по-прежнему то ли кувшин, то ли уже джина, самовольно выползшего с бодуна из своей лампы.

Но больше всего мне запомнился Зека. Худой, словно недавно сбежавший из концлагеря. С чёрными впадинами вместо глаз. И потухшим равнодушным взглядом. Я смотрел на него и представлял, как он мог бы стоять у микрофона на сцене где-нибудь в Детройте. Вместо Детройта у нас был посёлок, а вместо пения в микрофон Зека предпочитал колоться маком или пить противный самогон. Иногда мне удавалось его разговорить, и он рассказывал какие-то истории, полные как мне тогда казалось приключений.

- Ну, шёл я с Новополево. На дискотеке, понял, был? Тут мне кто-то сзади как даст по башке и всё. Я вырубился.

- А дальше?

- Что дальше? Встал, стёкла отряхнул да домой пошёл. – В другой раз Зека с неохотой вспоминал, как ему пришла повестка из военкомата. – Ну, куда я пойду? Только сварились, вмазались с Ильшатом. Сидим в карты рубимся. Тут мать пришла и трясёт портянкой.

- Чем?

- Ну, повесткой же. Военкомат, мол, заждался. А я эту родину в одном месте видел. Взял и руку себе сломал.

- Сам?

- Ну, честно говоря, у самого не получилось. Ильшат помог. Дверью её перебили.

- Балбес ты Зека. – Беззлобно комментировал его рассказы Кума. Он в отличии от Зеки, получив повестку, явился в военкомат и собирался отправиться служить. Вообще в деревне было непринято косить от армии. Это считалось зазорным проявлением трусости и слабости. Но именно на Зеку никто не обращал внимания. Трусом он не был. Скорее жил по заветам Ильшата. Отрицал всех и вся.

- Садись Зека. Сейчас я тебе врублю песню. Твоя песня. – Кума посмеиваясь, вставил кассету в магнитофон. Нажал кнопку перемотки. – Где хоть? О, вот. – Из старых советских динамиков раздались гитарные переборы, затем включился звук перегрузки, посыпались барабаны и нежный голос начал петь: «Тихий томный лес, солнце до небес. Продают на вес. Здесь тихий вещий алый мак». На слове «мак» Зека довольно улыбнулся. Улыбнулся и я. Кассета была моей, и это я её притащил Куме. Почему-то не было сомнений, что песня о маке понравится всем. Незатейливая мелодия и ещё менее затейливый текст нравились всем в городе. А значит, должны были понравиться и в деревне.

- Да, скоро сезон. – Зека довольно закурил. – Хорошая песня. У них есть ещё что-то такое?

- Там много хорошего. Про кокаин.

- Ну. – Протянул Зека. – Где мы и где кокаин. Его и в Орле-то нету. Откуда он у нас в Глазуновке возьмётся?

- Да, у нас только тарэн, конопля и опиаты. Но группа хорошая. Как говоришь, называется?

- Магистраль.

- Название говенное. Но играют хорошо. Дашь послушать?

- Бери. – Глядя в пустые чёрные глазницы, напоминавшие омут я понимал, что кассету больше не увижу. К сожалению, в посёлке из вещей не делали культа. Я видел, как в страницы книги о Егоре Летове заворачивали план. Как-то раз не найдя пробки от бутылки Кума свернул обложку только купленной кассеты группы «Монгол Шуудан» и заткнул ею горлышко бутыли.

- Не жалко? – Только и успел спросить я.

- Жалко у пчёлки. Кассета ж работает, а обложка мне на хрен не нужна. – Через месяц я видел кассету, случайно раздавленную табуретом.

Единственное к чему Кума относился с уважением и почтением был его мотоцикл. Вещь функциональная и рабочая. У Зеки мотоцикла не было. Зато у него были вены и впереди маковый сезон. Всё что ему требовалось это бинтик, на который он будет собирать молочко и место где можно выварить опиум. С достопримечательностями в Глазуновке туго. А вот укромных и заповедных мест хватает до сих пор.

Заснуть у меня не получилось. Я лежал и вздрагивал от холода. Посмотрел на дочь. Она безмятежно спала. Поглядел на супругу. Жена тоже давно провалилась в сновидения. В соседней комнате свернувшись калачиком, спал сын. Это всё я знал даже не глядя. Поежившись от озноба, я встал и пошёл к столу. Выдвинул тяжёлый стул. Где-то на середине маршрута подцепил плед. Укутался в него и отодвинул штору. За окном висели всё те же самые тревожные беспечные звёзды. Совсем не похожие на красноармейские. Усевшись на стул, задумался. Воспоминания поплыли дальше.  

О наркотиках было много разговоров. Мелькали какие-то невнятные сюжеты по телевизору и заметки в газетах. Как-то в нашу школу даже приходил участковый и рассказывал, что это очень вредная шутка. Я видел, как курят траву или нюхают клей. Этот процесс назывался загадочным словом – «мохать». Но всё это было детским садиком. Настоящие наркотики — это то, что колют внутривенно. Колют, остервенело и беспощадно.

Взгляд Зеки был очень внимательным. Он с интересом разглядывал носок своего кеда. Ильшат лежал на диване, а Кума задумчиво курил. Точнее он сидел на табуретке и держал тлеющую сигарету в руке, а затягиваться забывал. Дым аккуратно струился в потолок. Магнитофон упорно крутил песню о маке. Каждый раз, когда она кончалась, Кума, словно выныривал откуда-то, включал перемотку и заводил песню по новой. После этого он снова погружался в какие-то неведомые мне глубины. В тот раз среди хаоса сарая я впервые почувствовал не только опасность, но ещё и какую-то тревогу. Происходило что-то вязкое как глина, откуда мне хотелось выбраться. Конечно, я мог просто встать и уйти, всё-таки меня сюда никто не звал, но интерес перевешивал. Я явно был очевидцем чего-то нового для себя. И это новое называлось опиум. К моему удивлению мне никто не предложил попробовать. Нельзя сказать, что я обиделся. Скорее удивился. Всё что происходило в сарае у Кумы, принадлежало всем вхожим в его круг общения. В этот раз мне только позволили наблюдать, но не прикасаться. Это было непривычно. Обиду я не затаил, скорее, наконец, осознал, что я чужой в этом туманном мире сладких грёз.

Чужой. Всегда и везде. Словно сторонний наблюдатель, которому позволено видеть многое, но не трогать. Исключительно созерцать, не оставляя никаких следов. Словно пилот сбитого истребителя, у которого сломалась катапульта. И ему остаётся лишь с детским восторгом смотреть на подвалы, вереницы наркоманов, картёжников и условно досрочно освобожденных людей.

Рвотные массы, истерики, бесконечные долги, карты. Пакеты с остатками клея, один шприц на семерых. Разбитые витрины, синяки под глазами и каждый день как последний. Сломанные цветы, выпитые до дна бутылки, драки, враньё и ощущение, что всё это скоро кончится.

Кончилось.

Точно так же внезапно, как и началось. Тошнота отступила. Она поняла, что это всё уже тоже было. Двадцать с лишним лет назад. Бесноватой зимой девяносто восьмого года. Январь месяц. Сарай, самогон и пятно рвоты. По-моему, тогда я умудрился заранее выблевать абсолютно всё наружу. Свои детские тревоги, несчастливые минуты, с девушками которых не любил и всё то, что случилось впредь.

Дочка всё так же безмятежно спала. Жена тоже. В соседней комнате сын бесшумно поворочался. Я посмотрел на звёзды. Это они светили мне возле того сарая двадцать лет назад. И были совсем не похожи на масонские. Все эти годы они меня охраняли, только я об этом не знал. Или знал, но предпочитал не замечать. Впрочем, история не о том. Я же собирался вам рассказать о Зеке и наркотиках.

Обычно все эти истории похожи друг на друга. Такие же яркие как выстиранные дырявые носки. Интерес представляют примерно так же как квашеная капуста. В конце обязательно должно быть что-то напутственное о смерти. Смерти в этот раз не будет.

Сашка Кума уехал из деревни. Он отслужил в армии, женился и у него есть дочь. Я знаю, что они катаются вместе на роликах. Мотоцикл, судя по всему, он продал. На махновца перестал быть похожим. Беспощадная тревожная юность закончилась.

Ильшат загремел в тюрьму, кажется лет на восемь. За торговлю героином. Продал неудачно оперативнику. Я даже знаю какому. И знаю, кто его надоумил это сделать. Тот, кто надоумил, тоже отсидел пару лет и сейчас бегает где-то в Орловской области. Живой и невредимый. Ильшат я не сомневаюсь, тоже жив и здоров. Только, наверное, поседел и ещё больше обветрился. Тюремная пища и замкнутое пространство никому не идёт на пользу. Впрочем, он же глиняный кувшин или матёрый джин. Ему не привыкать.

Пончик так и не стал оператором. Живёт всё в том же поселке. Он теперь крепкий хозяйственник. Выращивает картошку и огурцы. Купил трактор вместо видеокамеры и занимается сельским хозяйством. У него, как и положено двое детей.

Единственная загадка в этой истории это Зека. Я знаю, что в начале нулевых годов ему дали условный срок за распространение наркотиков. Пятнадцать лет назад наше правосудие раздавало такие щедроты. Сейчас конечно уже нет. Сажают сразу. Как правило, надолго. Отделавшись условным сроком Зека исчез с радаров. Никто не знает, как он и что с ним. Точно жив. Такой же худой, словно только что сбежал из Дахау. С такими же Марианскими впадинами глаз. И всё так же неуловим. Вот, в общем-то, и всё.

Я залез обратно на диван, отобрал одеяло у дочери и наконец-то мог спокойно спать. Ночь воспоминаний окончена. Осталось только задёрнуть шторы, что бы звёзды за мной не подсматривали. А то вдруг опять что-нибудь вспомню и захочу кому-нибудь рассказать. Кстати никто не видел Зеку? Если увидите, передавайте привет. Он славный малый. Я это точно знаю. Правда, неуловимый как призрак юности и вечной весны в маковом поле.

Tags: Алфавит провинциальной юности
Subscribe

Posts from This Journal “Алфавит провинциальной юности” Tag

  • Алфавит провинциальной юности уже в сети.

    В сентябре прошлого года я отправил в несколько издательств книгу. Свою книгу. Ох, как звучит-то. Прям писатель. Так и вижу картину, где я сижу…

  • Я (Берегу свои грехи)

    - Кто? - Я. - Последняя буква алфавита. – Так говорили в моём детстве. Потом стали говорить что-то о головке. По-моему от примуса. Ещё…

  • Юля пуля

    Дождь пригвоздил к земле пыль и мои надежды не промочить ноги. Радовало то, что я додумался надеть куртку. Значит, хотя бы сигареты не должны…

promo soullaway октябрь 30, 2017 19:33 34
Buy for 50 tokens
Когда в комментариях первый раз мне посоветовали написать книгу по истории нашей рок музыки, я улыбнулся. Потом мне посоветовали это сделать второй раз, третий, пятый. Я задумался. Крепко задумался. Ребята и девчата. Какую я могу написать книгу? Я не очевидец каких-то событий, я незнаком ни с кем,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 27 comments